|
Александр Шаровский: "НУЖНО
СОХРАНИТЬ НЕ ТОЛЬКО ТЕАТР, НО И ПУБЛИКУ…".
"Обозреватель", 1 декабря 2006
Ульвия
АХУНДОВА
Русский Драматический театр
спешно готовится к переезду. Главного режиссера театра, Александра
Шаровского, я застаю в его кабинете, где, не снимая куртки, он изучает
свежую пьесу Максуда Ибрагимбекова (рабочее название пьесы "Ресторан
Финал".) Но обсуждаем мы долгожданное и скорое уже преображение Русской
Драмы.
- Александр Яковлевич, каким Вы видите
обновленный театр?
- Увидим, когда построят. Идут разговоры о европейском уровне. Работу взял
под свой контроль президент. Заниматься оборудованием, как я знаю, будет
австрийская фирма. Сейчас нас потихоньку выселяют. Сначала разденут, а потом
оденут... Но благодаря чуткости Айдына Баширова (А.Б. - директор Каспийского
морского пароходства) мы получили и сцену, и репетиционный зал. С одной
стороны, сейчас ремонт для театра - просто насущная необходимость. Но для
театрального коллектива, как для живого организма, ремонт, если не
организовать его соответствующим образом, может оказаться губительным. Все
мысли направлены на то, чтобы сохранить коллектив. Не только его творческую
часть (с этим мы вопрос решили). Сейчас подыскиваем помещения, чтобы
сохранить цеха - пошивочный, поделочный, чтобы можно было работать и
выпускать спектакли. Правда, нужно еще поставить световую и звуковую
аппаратуру, оформить зал. Зал там (в ДК Моряков, куда временно переезжает
театр) удобный, отремонтированный. Сцена, правда, гораздо меньше, чем наша,
но мы будем приспосабливаться к этим размерам.
- Наверное, от некоторых спектаклей придется отказаться?
- Большие спектакли, такие, как "Король Лир", "Фархад и Ширин", "Визирь
Ленкоранского ханства", которые являются визитной карточкой театра, будем
играть в театре Музкомедии. Министр культуры и туризма Абульфас Караев
обязал театр время от времени предоставлять нам площадку. Мы наметили
гастроли по Азербайджану. Хотим попасть в Гянджу, Лянкяран и Нахичевань. Я,
находясь по приглашению Александра Калягина на съезде театральных деятелей в
России, обратился к своим коллегам с тем, чтобы принимали наш театр на
гастроли. Многие откликнулись. Нам предстоят 20 тяжелых месяцев. Должны
выстоять.
- Что будет со студией, которая 4 года готовила актерское пополнение для
театра. Она переедет вместе с вами?
- Студия у нас мобильная. Когда мы чувствуем, что не хватает молодежи -
объявляем набор. Пока у нас с этим все в порядке. Молодежи много, надо ее
раскручивать. Нужно многое сделать, чтобы та площадка тоже стала популярной.
В театре всегда существуют три поколения. Старшее - Духовная, Невмержицкая,
Поладов, Балиев - это алмазы, бриллианты, каждый из которых существует в
единственном экземпляре. На них не может быть большой нагрузки. Есть в
театре очень интересное среднее поколение - Сафа Мирзагасанов, Наталья
Ашумова, Рита Амирбекова, Александра Никушина, Наталья Балиева, Фуад
Османов, Максуд Мамедов. Все они популярны, активно снимаются, заняты в
других театрах. Вогнать их в столь интенсивный, сумасшедший ритм не
представляется возможным. А вот на молодых надо покататься.
Собственно, это происходит уже во второй раз. Когда мы принимали театр после
известных событий, он пустовал, зрители были напуганы. Как мы вернули
зрителей в театр? Меня много ругали, но я ставил веселые спектакли, разные
шоу с пародиями на звезд. Многие считали, что это делать легко (хотя на
самом деле трудно), да и не нужно. Я то так не считаю, потому что на каждое
шоу мы успевали делать три серьезных спектакля. Но шоу привлекали людей,
прежде не ходивших в театр; давали нам возможность существовать. "Встретимся
на Торговой" - кассовый спектакль, его любят в Баку. Что-то в этом роде
необходимо сейчас. Нужно сохранить не только театр, но и публику каким-то
образом. Как вы понимаете, публика для русского театра достаточно
ограничена. Если с Азербайджанским драмтеатром все ясно: 8 миллионов народа
и 8 миллионов зрителей, то у РДТ другое положение.
- Писательница Дарья Донцова говорит, что не видит причин краснеть за свою
продукцию. Она и Маринина позволяют своему издательству выживать, и печатать
произведения менее успешных с коммерческой точки зрения авторов... Ваш
творческий тандем с драматургом Владимиром Неверовым - тоже своего рода
компромисс? Вам обоим изрядно достается от критиков.
- Многие мои критики - люди не очень грамотные. Мне трудно отнести их к тем
временам, когда в императорских театрах вечером давалась драма, трагедия, а
следом обязательно - водевиль. Люди приезжали часов на восемь, смотрели
тяжелый спектакль со слезами, а после - водевиль. Все равно театр должен
обслуживать публику. И надо что-то зарабатывать.
Когда-то мне врезалась в память фраза Шукшина - он зашел на фильм "Печки -
лавочки", увидел ползала, и сказал: "Вывернись наизнанку, но сделай так,
чтобы зал был полным". Надо выворачиваться наизнанку. Я делаю вид, что меня
не трогает то, что пишут, хотя на самом деле это не так.
Ведь весь свой опыт - актерский, режиссерский, я накапливал непосредственно
внутри театра, на сцене. Одно дело, когда сталкиваешься с человеком
профессиональным, который может что-то такое увидеть, а тут... Такое
количество неучей. Я поражаюсь. Будем считать, что это издержки времени.
Хочется опираться на Пушкина, который сказал: "Хвалу и клевету приемли
равнодушно и не оспаривай глупца". Но все это, конечно, мешает.
Единственное, что успокаивает, когда приходишь и видишь полный зал, и если
спектакль получился - слышишь искренние аплодисменты.
- С опытом иммунитет не появляется?
- Согласно известной теории о дидактике, после 16 лет картина восприятия
мира почти не меняется. Есть такое понятие "динамический стереотип". Он в 16
лет формируется, и все, что потом происходит - по сути одно и то же. Поэтому
человек, допустим, плохо воспринимает новую моду, новые ритмы. Думаю, что
все, что было присуще мне тогда, присуще и теперь, просто удается не сильно
демонстрировать чувства.
Максуд Ибрагимбеков говорит: "Тебя надо кормить сырым мясом". Он все
убеждает меня, что, мол, надо отвечать... А мне жаль времени.
- Хочет сделать из вас хищника?
- Нет. Он же мой ментор, человек, давший мне понимание каких-то творческих и
жизненных вещей. Я его очень люблю. Я когда-то играл д'Артаньяна в "Трех
мушкетерах". Там в песне есть слова "Призвать к ответу наглеца...". Вот
Максуд считает, что именно так и надо. Может быть, и надо, но времени не
хватает. Максуд - очень мужественный человек, который не спускает хамства,
грязи. Он - мощный "санитар леса".
- Вернемся к студийцам. Как Вам кажется, у вас получилось вложить в них
что-то самое важное?
- Я не могу быть ими недоволен в том смысле, что начинать надо с уважения к
профессии. Они уважают ремесло, тот труд, которым занимаются коллеги. Порой
бывает, человек уходит на 4-5 лет в вуз, существует там в лабораторных
условиях, потом приходит в театр, и все, что происходит - это такое
копошение. Театральная среда своеобразна. Надо быть готовым к тому, что,
если ты удачлив, то будут и интриги, и соперники. Я считаю, все надо
почувствовать с младых ногтей, научиться в этом вариться. И потом, я люблю
наш коллектив. В нем среди работников - не только среди актеров - слава
богу, есть благорасположенность коллег. Я много езжу, бываю в других
театрах, ставлю. О, там такие! Отравить могут. У нас отравить не могут,
только насплетничают, испортят настроение.
- Но, в принципе, дружат?
- В принципе, да. Двери кабинетов, моего и директорского, всегда открыты.
Марк Захаров, вообще, сделал себе стеклянный кабинет, чтобы видели: шеф на
работе, никто не бегает к нему наушничать. В театре ведь всякое случается:
вдруг фаворит появился, или фаворитка, не дай Бог. Он даже писал: "Иногда
сижу; ни одной умной мысли нет. Сижу, держусь за голову, как будто думаю или
что-то там сочиняю". Дверь открыта... Но я не скрываю, что когда у меня
голова пуста, то я решаю кроссворды (улыбается). Или читаю Гашека. Это две
вещи, которые меня успокаивают - решение кроссвордов и "Похождения Швейка".
- За последние годы было какое-то сильное впечатление, связанное с театром?
- Лет 6 или 7 назад я посмотрел на чеховском фестивале спектакль Питера
Штайна "Дядя Ваня". Невзирая на то, что все московские первачи - Ефремов,
Захаров и иже с ними - ругали и говорили, что это не Чехов, а Гафт даже
написал что-то чудовищное - это был гениальный спектакль. Просто сидели люди
и сознавали, что вот немец поставил Чехова. Я ничего подобного по потрясению
не помню. Причем, там были сделаны вещи, казалось бы, труднопонимаемые.
Допустим, смена декораций была частью действия. Обычно же закрывают занавес,
или по ходу дела там быстренько переставляют, а он менял оформление раз
восемь. Грандиозно менял. Сыграли картину. Чуть-чуть контровой свет, на
сцену выходят человек восемь-десять в комбинезонах и переставляют декорации.
Ты из дома попадаешь в роскошный сад. Но это происходит на твоих глазах.
Канва Чеховская от этого не страдала. Меня поражает то, что я не могу
понять. Когда я не вижу швов. Постановочная режиссура - это сочинительство.
Эйзенштейн говорил: "Амплификация". То есть, любую ситуацию надо довести до
огромных размеров. На сцене наш с вами разговор в таком виде малоинтересен:
он должен быть чем-то насыщен, придуман. Многие режиссеры начинают репетиции
с вопроса: "Чем будем удивлять публику?"
- Вы тоже?
- Да. Есть джентльменский набор, который диктуют всякие времена. Сегодня вы
не увидите ни одного спектакля, где нет нескольких технических нюансов,
поражающих воображение. Возьмите любую московскую афишу: если вы не увидите
имени знаменитого фокусника Циталашвили (он, кстати, бакинец), то тут что-то
не так. Костя Райкин делает замечательные спектакли, но клипует. Сознание-то
сейчас клиповое. Это игра небольшими кусочками, какая-то осязаемая часть, не
обязательно трюки. Один актер театра Акимова сказал: "Трюк на сцене это то,
без чего ты не можешь существовать". Если за тобой гонятся с ножом и вдруг
ты берешь трехметровую высоту, что это? Это же трюк. Но ты без него
существовать не можешь. Трюк на сцене - это такая вещь, которая должна
выглядеть абсолютно органично. Конечно же, если бы у меня были технические
возможности, то Фархад и Ширин должны были бы вознестись, во время
исполнения последней песни Фархад должен был бы парить над сценой. Ну, как
же без этого? Шапур на сцене проваливался бы в гиенну огненную. Сочинять -
это я умею, а вот реализовать не всегда есть возможность.
От разговора о спектакле Питера Штайна и технических новшествах, переходим
на "Чайку" в постановке самого Александра Яковлевича. Глаза главного
режиссера грустнеют... Вспоминаю, что постановка лишилась своих первых (а
потому по-особому любимых) исполнителей главных ролей. Молодые Фарид Тагиев
и Эльмира Абдурахманова строят карьеру в Москве. Ситуацию спасли Заур
Бочаров (нового Треплева нашелся среди подросших студийцев) и Белла Сафина,
за что им теперь благодарны и режиссер, и зрители.
- Я люблю свою "Чайку". Там много выстраданного мной. Я ведь до этого к
Чехову относился (так как мало его понимал) очень настороженно. Потом вдруг
увидел, какое огромное поле за словами, какая страсть и желание любить, и
это колдовское озеро, где все когда-то были счастливы. Эти поцелуи, эти
объятия... они как бы зазвучали в ушах, у меня все сложилось. И Дорн стал
понятен. Я тогда в "Иванове" играл Боркина. Тоже доктор. Все эти доктора
Чехова - резонеры бездушные. Я все думал - что же это такое? И тут впервые
мне почудился Воланд в нем. Фуад Поладов замечательно сыграл. Я долго искал
образы главных героинь. Мне казалось, что чеховские женщины должны быть
безумно красивы, женственны, поскольку речь в "Чайке" идет о первом чувстве,
когда объект страсти и все вокруг видится в идеальном свете. Так сложилось
распределение: Ашумова, Пышкина, Абдурахманова. В них влюблены... Там же все
любят мимо. Интересное дело: страсть к одному, а отвечает другой.
Удивительная находка Чехова.
- Андрона Кончаловского спросили, кто из сотрудничавших с ним актеров лучше
всех играл любовь. Тот ответил, что хороший актер умеет играть все, поэтому
убедительной должна быть ситуация, а не актер.
- По-настоящему большой артист может сыграть все. В этом тайна. Почему при
равных прочих обстоятельствах один человек тебя гипнотизирует, а другой
оставляет равнодушным и даже отталкивает. Это то, что Захаров определяет как
магнетизм. Я очень люблю американских актеров: американцы за свои деньги
собрали все лучшее. Но и в русском театре много замечательных актеров,
которых я видел даже в провинции. Я видел в Ставрополе такого актера. Его
звали Рыбаков. Он играл царя Федора. (По описаниям, что-то похожее делал
Москвин.) Они приехали в Баку, и мы подружились. Ему тогда было лет 45, а я
играл в ТЮЗе Жадова. Играл я плохо... молодой был. Он дал мне несколько
советов, которые мне очень помогли. А потом я пришел смотреть его царя
Федора. Я спросил: "Почему ты не в Москве?" - "Боюсь". То же самое было со
мной. Меня когда-то приглашали в "Современник". Спросили: "Поедешь на пару
лет в общежитие?". А у меня ребенок маленький был. И я не поехал. А потом
уже здесь втянулся, да и страшновато стало менять жизнь.
- Это было правильное решение?
- Думаю, да. Вот я иногда ставлю спектакли в других городах. Там я не
чувствую себя комфортно. Группа крови что ли не подходит. Не получается
романа. Постановку сделать, пожалуй, да. Потом я не очень люблю Москву.
Мегаполисы не для меня. Шумно мне. Я люблю города, которые можно вдохнуть.
Вот Париж - он небольшой. Иерусалим можно обнять - он весь твой. Тель-Авив -
нет; он разный. Я считаю, город - это то, что можно обнять. Баку я могу
обнять, я его чувствую.
|
